Мы выполняли свой профессиональный долг

В 1986 году мир потрясла авария на Чернобыльской АЭС: четвертый реактор взорвался, и первыми на борьбу с огнем вышли пожарные. Тысячи людей навсегда покинули свои дома, а десятки тысяч специалистов — пожарные, военные, ученые, врачи — отправились в зону заражения, чтобы остановить невидимую угрозу. На станции еще четыре года продолжалась работа в особой зоне, где люди рисковали здоровьем и жизнью, выполняя поставленные задачи.

Одним из таких ликвидаторов стал Мирослав Павлович Макаров, заместитель начальника Главного управления ГОиЧС Амурской области, ныне ветеран МЧС России. Командировку 1989 года в зону особого заражения он помнит до мельчайших подробностей, будто это было вчера.

За год до этого он окончил Военную академию химической защиты в Москве и горел желанием применить знания на практике. Хотя за плечами у Макарова уже были десятки работ по обеззараживанию местности и опыт пребывания в радиоактивных зонах, масштабы работ на четвертом реакторе превзошли все, что он видел ранее.

Прибыв на распределительный пункт в Чернобыль, благодаря образованию и опыту он попал на самый опасный участок — стал офицером оперативной группы особой зоны (ОГОЗ) по объекту «Укрытие». Этим объектом был саркофаг, накрывший взорвавшийся реактор. В обязанности Макарова входила координация бригад, которые проводили дезактивацию помещений под саркофагом — смывали радиоактивные загрязнения.

Каждой бригаде отводилось всего 10 минут на работу: дольше находиться в этой зоне было смертельно опасно. Сам Мирослав Павлович, по должности, ежедневно проводил там около часа. Он заводил первую смену, ставил задачи, контролировал выполнение, затем — вторую смену. В перерывах в помещениях работал персонал станции. Уже в 1989 году, спустя три года после аварии, радиация под саркофагом накапливалась каждые шесть часов до критических уровней.

Макаров до сих пор помнит свой первый проход по станции. ЧАЭС тогда продолжала работать: три реактора снабжали электричеством города СССР, лишь в 2000 году ее законсервировали. Он шел к четвертому, самому дальнему реактору. «Прошел я первый реактор, чувствую, спина взмокла, подхожу ко второму – по спине потекли капли», — вспоминает ветеран. Напряжение охватывало даже опытных офицеров, не говоря о новичках. «Нет, было не страшно, было очень волнительно. Самое сложное, что никакой опасности не видно, но она повсюду», — поясняет ликвидатор.

Из защиты — только респираторы, чтобы не допустить попадания загрязненных частиц через органы дыхания. Внутреннее заражение через пыль и продукты — самое опасное, оно не поддается измерению. В защитных костюмах работали только при смывах; все остальное время передвигались по станции в обычной спецодежде. После смены принимали душ, переодевались, проходили радиохимический контроль и уезжали на отдых.

Каждый день покидали Припять, чтобы наутро вернуться. Город оставлял гнетущее впечатление: черные окна пустых домов, ни птиц, ни людей — только мертвая тишина и гул шагов. «Сказать, что Припять – мертвый город, значит, ничего не сказать. Город-призрак», — вспоминает Макаров.

Офицеры ОГОЗ, всего около 12 человек, жили в Чернобыле, в 10 км от АЭС. Там они общались, отдыхали и обменивались опытом с сотрудниками научных институтов со всего СССР. Судьба свела Мирослава Павловича на станции с родным братом — старшим научным сотрудником Шиханского НИИ, военным медиком-токсикологом. Встретились случайно: коллеги заметили совпадение фамилий и отчеств. Оказалось, братья приехали одновременно, не зная друг о друге. Так и провели командировку вместе: медик изучал влияние радиации, ликвидатор боролся с последствиями.

У каждого сотрудника в нагрудном кармане помимо дозиметра были специальные таблетки, накапливающие излучение. Раз в неделю по ним определяли степень облучения. Суммарная доза ограничивала срок пребывания: ликвидаторы ОГОЗ работали не более двух месяцев, за которые организм накапливал предельно допустимую дозу. Каждый день засчитывался за три — как на войне. Молодых не направляли, только семейных. Макарову было 37, дома ждали жена и двое детей. Связи с ними практически не было: гражданских телефонов на станции не имелось, только военные каналы, а отправлять радиоактивное письмо не хотелось. В пруду-охладителе плавала радиоактивная рыба огромных размеров.

Мирослав Павлович вспоминает командировку с теплотой и горечью: с коллегами настолько сдружились, что расставаться не хотелось, многие стремились вернуться. Быт был организован отлично: бесплатное питание «как на убой», газировка — до 6–7 литров в день. Но эмоциональное напряжение было таким, что никто не поправлялся.

В свободное время Макаров не сидел без дела: благодаря высшему техническому образованию он контактировал с учеными и сотрудниками отдела радиационной безопасности, изучал гражданские приборы контроля. После возвращения он настоял на закупке ряда опробованных приборов для Штаба ГО области.

Вернувшись из Чернобыля через два месяца, Макаров инициировал совершенствование радиохимической защиты в регионе. Он создал группу ликвидации радиоактивного и химического заражения — сначала из трех человек, которая затем вошла в отряд спасателей области. Еще одним его достижением стала организация демеркуризации в Приамурье: сбор ртути, ее хранение и отправка на уничтожение по стандартам.

В 1992 году под руководством Макарова основан Амурский областной союз чернобыльцев, объединивший 202 ликвидатора и более 460 переселенцев. Десять лет организация защищала их права и делала все, чтобы трагедия не была забыта.

Те, кто в восьмидесятых отправился в Чернобыль и устранял последствия аварии, не могут быть забыты. Они — герои невидимой войны, вернувшиеся с фронта, оставившие здоровье, но деятельные. Спустя 40 лет Мирослав Павлович часто бывает в школах Благовещенска, встречается с журналистами и рассказывает о тех событиях. Чтобы помнили.